Отходная молитва на органе

Самое подробное описание: отходная молитва на органе - для наших читателей и подписчиков.

Отходная молитва на органе

Пока прихожане выходили, Анна продолжала игру, а отец Да Коста пошел в ризницу с детьми из хора. Он снял ризу, дети переоделись. Он провел их через боковую дверь и пожелал им спокойной ночи.

Анна все еще играла — теперь это было какое-то классическое произведение — что означало, что последний посетитель вышел. Она все еще помнила те мгновения, играя Баха. Тот самый отрывок, который исполнял Фэллон. Внезапно она остановилась. Кюре замер и прислушался, но она не возобновила игру. Он поднял брови, открыл дверь ризницы и вошел в храм.

Анна стояла у балюстрады алтаря, а Джек Миган крепко держал ее за локоть. Отец Да Коста сделал шаг, в сердце его рождалась ярость, и тут появился Бонати. Он вышел из-за колонны, сжимая в руке «Люгер». Священник остановился, а Миган улыбнулся.

— Так-то лучше. Сейчас мы немножко покатаемся в лифте, поднимемся на колокольню. В клетке места только для двоих, так что придется разделиться. Я останусь с девушкой, а вы подниметесь с Бонати, отец мой. И хорошенько запомните одну вещь. Любое ваше действие, которое мне не понравится, малейший неверный шаг — все это незамедлительно отразится на том, как я буду обращаться с ней. Так что держите ваши руки при себе и не затевайте игру в солдатики.

— Хорошо, мистер Миган, — ответил священник. — Что вам нужно от меня?

— Всему свое время.

Миган подтолкнул Анну к подъемнику, открыл клетку и вошел туда следом за ней. Когда они начали подниматься, он взглянул на отца Да Косту.

— Не забудьте о моих словах. Так что без фокусов.

Да Коста ждал, снова охваченный смертельной яростью, и пытался ее обуздать. Какого черта надо этому человеку? — спрашивал он себя. — Что все это значит? Когда подъемник снова приехал вниз, он торопливо вошел туда. Бонати присоединился и нажал кнопку.

Клетка остановилась, Да Коста сразу же открыл дверь и вышел. Миган зажег свет и доски строительных лесов заблестели под дождем.

Анна стояла, держась за перила, с совершенно растерянным видом. Он сделал шаг к ней, но Миган выхватил браунинг из кармана и приказал:

— Оставайтесь на месте! Бонати! Свяжи его!

Отец Да Коста повиновался. Он заложил руки за спину, и Бонати связал его запястья тонким крепким шнуром.

— Теперь девчонка, — сказал Миган.

Анна не сказала ни слова, когда Бонати повторил ту же операцию. Когда он закончил, дядя подошел к ней, и тихонько спросил:

— Думаю, что. Что с нами будет?

— Увы, этот вопрос задавай мистеру Мигану, и никому больше. Ибо я ничего об этом не знаю.

Миган открыл сумку, сунул туда руку, разбил капсулу детонатора и закрыл сумку, которую поставил небрежно возле перил, в темноту.

— Вот и хорошо, отец мой, теперь я намерен сказать, что с вами будет. Я оставляю вас здесь вместе с племянницей на четверть часа для того, чтобы вы подумали. Когда я вернусь, надеюсь, вы окажетесь разумнее. А иначе. ну да ладно.

— Но я ничего не понимаю! — перебил его священник. — Какого черта вам надо?

В этот момент орган церкви издал первые звуки из «Прелюдии и фуги ре мажор» Баха.

Надо было видеть изумление Мигана — это было редкое зрелище!

— Фэллон, — прошептал он.

— Не может быть, — стал возражать Бонати.

— Тогда, черт возьми, кого же я слышу? Привидение, играющее на органе? — закричал Миган, гнев которого напоминал лаву, извергающуюся из вулкана. Он орал: — Иди за ним! Приведи этого мерзавца сюда! Скажи ему, что если он не придет, то девке придется плохо!

Бонати поспешил войти в клетку, звякнул решеткой и начал спуск. Он был уже на полпути, когда звуки стихли. Клетка приехала вниз и стукнулась об пол. Вдруг стало очень тихо. Он открыл решетку ударом ноги и вышел, сжимая «Люгер».

Отходная молитва

— Вы почувствовали что-нибудь? — спросила она. — Мне удалось хоть что-нибудь пробудить в вас?

— Думаю да, — сказал он не без смущения.

— Тем лучше. Теперь я оставлю вас. Я хочу переодеться, а потом приготовлю завтрак. А вы поиграйте на органе, пока ждете дядю.

Фэллон сделал несколько шагов, и она окликнула его. Он обернулся и увидел ее на пороге, возле приоткрытой двери.

— Ах, мистер Фэллон! Думайте обо мне. Вспоминайте меня. Сосредоточьтесь на этой мысли. Я существую. Я реальна.

Она вошла в дом, закрыла дверь, и Фэллон пошел прочь, ускорив шаг.

Когда он скрылся из виду, Билли вышел из убежища, держа бинокль в руке. ФЭЛЛОН И ПЛЕМЯННИЦА КЮРЕ! Вот это интересно.

Он было собрался уходить, когда его внимание привлекло одно из окон дома. Он отступил в свое укрытие и поднес бинокль к глазам.

Анна, стоя у окна, расстегивала блузку. У него тут же пересохло в горле и сжались внутренности, а когда он увидел, как она снимает юбку, и та скользит по ее ногам на пол, руки его, сжимающие бинокль, задрожали.

— “Вот девка, — подумал он, — и она — с Фэллоном!” С Фэллоном!

Боль, возникшая в паху, была почти непереносимой. Тогда он повернулся и побежал.

Фэллон играл на органе уже больше часа. Он сделал перерыв, чтобы отдохнуть. Давно он так не играл, руки его болели, но он все равно испытывал удовольствие.

Он обернулся и обнаружил, что в первом ряду сидит отец Да Коста и смотрит на него, скрестив на груди руки.

— И давно вы здесь?

Фэллон спустился вниз.

— Полчаса, может больше, — ответил священник. — Вы блестяще играете, вам это известно?

— Когда-то это так и было.

— До того, как вы взяли в руки винтовку во имя Матери Ирландии?

Фэллон замер. Когда он заговорил, его голос превратился в шепот.

— Вам это совершенно не должно быть интересно.

— Никому это не должно быть интересно, — возразил священник. — И однако это интересно прежде всего для меня. По вполне определенным причинам. Господи, Боже мой, мальчик мой, как же вы смогли совершить то, что совершили, имея в себе такую музыку?

— Сэр Филипп Сидней славился своей репутацией самого великолепного кавалера при дворе Елизаветы Тюдор, — ответил Фэллон. — Он сочинял музыку и словно ангел писал стихи. И в самые причудливые моменты он вместе с сэром Уолтером Рейли собирал толпу ирландцев и, преисполненный благости, убивал их, как скотину.

— Да, согласен. Я понял. Но разве вы себя ощущаете таким же? Вы солдат?

— Мой отец был солдатом, — сказал Фэллон, присаживаясь на балюстраду алтаря. — Он служил в чине сержанта в полку парашютистов. Его убили в Арнгейме, в бою с англичанами. Вы не видите в этом иронии судьбы?

— А что случилось с вами?

— Меня воспитал дед. У него была маленькая ферма на холмах Сперринса. В основном он разводил овец, было еще несколько лошадей. Я провел там довольно счастливые годы детства, бегал босиком где хотел, пока мне не исполнилось семь лет. Пока новый школьный учитель, который еще был органистом в церкви, не открыл во мне талант. И вся моя жизнь изменилась.

— И вы поступили в Тринити Колледж?

Фэллон приподнял брови.

— Ваш друг О’Хара. Вы получили диплом.

Тут в глазах Фэллона вспыхнули искорки веселья.

— Вы поверили бы мне, если бы я сказал вам, что маленький крестьянин умудрился отхватить докторскую степень в области музыки, никак не меньше?

— А почему бы и нет, — спокойно возразил Да Коста. — Мать Бетховена была кухаркой, но дело не в этом. А дальше? С чего он начал?

— Ему помогли время и случай. А я однажды поехал на уик-энд к своему кузену в Белфаст, это было в августе 1969 года. Он жил в квартале Фоллс Роуд. Может, вы помните, что там произошло?

Отец Да Коста кивнул.

— Помню, но смутно.

— Банда оранжистов под предводительством молодчиков из спецвойск налетела на квартал и сожгла в нем дома всех католиков. Их отбросили назад люди из Ирландской Республиканской Армии, которые прибыли, чтобы защитить квартал.

— Кто-то дал мне ружье, скажем так, и тут я сделал забавное открытие. Я попадал во все, во что целился.

— Конечно, вы ведь редкий стрелок.

Лицо Фэллона потемнело, и внезапно он достал из кармана «чешку».

— Когда я держу в руке это, когда мой палец лежит на спусковом крючке, я испытываю странное чувство. Оружие становится частью меня самого. Вы понимаете?

— О да. Это ужасно, но я тоже испытывал это чувство. Итак, вы продолжали убивать.

— Сражаться, — поправил Фэллон, лицо его стало непроницаемо. Он убрал оружие в карман. — В рядах Ирландской Республиканской Армии.

— И с каждым разом вам становилось все легче?

Фэллон медленно выпрямился. Глаза его превратились в черные дыры. Он ничего не сказал.

— У меня только что состоялся прямой разговор с инспектором Миллером, — продолжал отец Да Коста. — Вам интересно знать, что он намерен делать?

— Он представит рапорт генеральному прокурору с целью получить ордер на мой арест по обвинению в сообщничестве убийце и укрывательстве.

— Ему не получить такой документ.

— А если он все-таки его получит? У вас это вызовет хоть малейшее угрызение совести?

— Браво! Наконец-то вы говорите искренне. Ваш случай не безнадежен, Фэллон. Объединение Ирландии, или свобода, или ненависть к проклятому англичанину, или еще что-нибудь. Стоит ли игра свеч? Пуль и бомб? Убитых и искалеченных?

Фэллон сильно побледнел, глаза его были непроницаемыми, черными.

— Были некоторые моменты, когда я получил сильное наслаждение.

— А дети? — продолжал настаивать священник. — Разве ваша идея стоит их жизней?

— Это был несчастный случай, — сказал Фэллон бесстрастным тоном.

— Это всегда происходит как несчастный случай, но здесь, по меньшей мере, можно найти причину, пусть даже она и ложная. Но случай с Краско — это обыкновенное убийство, хладнокровно выполненное.

Фэллон тихонько рассмеялся, повернулся к балюстраде, оперся о нее ногой, поставил локоть на колено и оперся на руку подбородком.

— Хорошо, отец мой. Вы ждете от меня ответа. Постараюсь дать его. У Эзры Паунда есть стихотворение, которое я очень люблю. «Те, кто имеет оружие в руках, по самые глаза погружены в ад, они думают о лжи стариков». Вот вам ответ, вот какова была моя цель в конце концов. Ложь стариков. И ради этого я собственными руками убил более тридцати человек и отправил в ад бог знает сколько еще.

— Хорошо, вас обманули. В конце концов жестокость в такого рода ситуациях не связана ни с чем. Это я мог бы сказать вам еще до того, как вы начали свой рассказ. Но Краско! Этого я не понимаю.

— Послушайте, мы живем в разных мирах. Люди, подобные Мигану. это отступники. Я тоже. Я попал в заваруху, которая никак не может быть связана с вами и с другими добропорядочными гражданами. Краско был сутенером и продавцом наркотиков.

— Которого вы хладнокровно убили, — настаивал Да Коста.

— Я отстаивал нашу цель, отец мой. Я продолжал убивать ради нее даже тогда, когда понял, что она не стоит этого. Не стоит и одной человеческой жизни. И это называлось убийством. А теперь? Теперь я просто забиваю свиней.

Отвращение, ненависть к самому себе пронизывали каждое слово Фэллона. Отец Да Коста сказал с очень глубоким сочувствием:

— Мир не может быть истым и невинным с тех пор, как там правит человек.

— И кто бы мог изречь этот перл мудрости?

— Я объясню вам лучше, что хотел сказать, если вспомню одну историю. Я провел несколько лет в лагере у китайских коммунистов после того, как попал в плен в Корее. Лагерь они называли центром специальной доктрины.

Фэллон заинтересовался помимо воли.

— Именно. Согласно их образа мысли я был особенным объектом, представителем католической церкви. Думаю вам известно, как относятся коммунисты к религии. Методы их были необыкновенно просты, однако они превосходно действовали. Они взяли это в теории Павлова. Нужно создать у человека комплекс вины, или, точнее говоря, укрепить в нем ту вину, которая уже есть. Хотите знать, какой первый вопрос задал мне мой инструктор? Он спросил, был ли у меня слуга, который готовил мне еду и заправлял мою постель. Я признал, что да, тогда он взял Библию и прочитал отрывок, где говорится, что Господь призывал служить ближнему своему. Удивительное дело, какую тяжесть я испытал, когда он прочел мне это.

— И вы попались в ловушку?

— Человека можно загнать в любую ловушку, когда он полуголодный и когда его долго держат в одиночестве. Они очень ловкие, не заблуждайтесь. Если употреблять марксистскую терминологию, у человека есть теза и антитеза. Для священника теза — это то, во что он верит. Все, что он считает своим призванием.

— Для меня этим оказался вопрос полов, — сказал отец Да Коста, улыбнувшись. — Они часто вступают на этот путь, когда имеют дело с католическими священниками, потому что считают понятие чистоты вздором.

— И что же они сделали?

— Они держали меня в полуголодном состоянии в сырой одиночной камере в течение трех месяцев, а затем отправили меня в постель с двумя женщинами, готовыми на все ради идеи, так же как и вы. Вообще-то это было глупостью. По их мнению, как я думаю, я должен был испытывать глубокий стыд и вину из-за того, что у меня была эрекция. А я считал это химической реакцией организма, вполне объяснимой в данных обстоятельствах. И думаю, что моя точка зрения совпадает с мнением Господа.

— Значит, никакого греха. Вы чисты как снег. Так ведь?

— Вовсе нет. Я человек очень жестокий, мистер Фэллон. Были времена, когда и я убивал. Может быть, если бы они узнали об этом, то достигли бы успеха. Именно для того чтобы облегчить тяжесть вины этой стороны моей личности, я и пошел в церковь. Это самое слабое место, но я по крайней мере признаю его существование. А вы?

Киноблог "Я о КИНО"

Нетолерантный киноблог с авторскими обзорами кино и кино новостями.

Отходная молитва A Prayer for the Dying (1987) — режиссёр Майк Ходжес

«Отходная молитва» это суровая драма об одиноком террористе из организации ИРА, который после очередного террористического акта решил выйти из дела. Но он отлично знает, просто так ему уйти не дадут. Роль Мартина Феллона одна из лучших в карьере Микки Рурка. И пусть кому-то не нравится, что его волосы выкрашены в рыжий цвет, чтобы подчеркнуть в нём ирландские корни, мне нравится его герой, раздираемый противоречиями. Рурку великолепно удалось передать многогранность Мартина – за внешностью холодного убийцы скрывается тонко чувствующий человек.

Майк Ходжес известен, прежде всего, своим сумасшедшим криминальным боевиком «Убить Картера». Эта картина, снятая в завораживающем ритме и леденящих холодных цветах с героем, человеческие качества которого трудно определить, положила начало целому сонму подражателей.

Когда режиссёр взялся за экранизацию бестселлера Джека Хиггинса, он пригласил американца Микки Рурка, находившегося на пике славы после таких успешных фильмов как «Год дракона», «9 12 недель», «Сердце ангела» и «Бойцовая рыбка». Идея сыграть члена ИРА настолько Рурку пришлась по душе, что он отказался от денег. Но результат его не обрадовал. Фильм резали все кому не лень – от режиссёра до продюсеров. Критики набросились на картину, не оставив от неё камня на камне, называя её слезливой мелодрамой, опошляющей благородные идеи ИРА.

И действительно, фильм очень далёк от решения религиозных и политических проблем Северной Ирландии. Да и организация под названием ИРА предстаёт в каком-то искажённом свете. Но всё это буквально отступает на второй план, потому что невозможно сопротивляться обаянию Микки Рурка. Его герой Мартин после неудачно проведённой операции, в результате которой погибли дети, вдруг прозревает.

Наверное, так и случается – однажды человек понимает, что больше так жить нельзя. Он бежит из Белфаста в Лондон, а за ним в погоню посылают двух товарищей, задача которых либо вернуть заблудшую овцу в стадо, либо покончить с ней.

Лиам Нисон в роли беспощадного товарища по партии убедителен до дрожи в коленках – не дай бог попасться ему на пути. Но ещё страшнее его напарница. Она рядом с ним, чтобы проследить за ним, если он дрогнет. И Нисон дрогнул в отличие от своего героя в «Заложнице».

Герой Рурка, Мартин, должен выполнить ещё одно задание партии и тогда его точно оставят в покое. Но задание это совсем не политическое убийство, а мафиозная разборка. Свидетелем убийства становится священник (Боб Хоскинс) и чтобы его не убивать, Мартин исповедуется.

Согласно правилам, священник связан по рукам и ногам тайной исповеди. Вроде бы всё улеглось, но криминальный босс Джек Михан (Алан Бейтс) требует убрать священника. Мартин возвращается в церковь, где застаёт сестру священника за игрой на органе. За разговором между террористом и слепой девушкой (Сэмми Дэвис) устанавливается глубокий душевный контакт.

Символично, что слепая видит больше, чем блуждающий в темноте зрячий Мартин. Девушка привлекает его своей верой и искренностью, и он стал захаживать в церковь к огромному неудовольствию брата девушки. Мафиозный босс приказывает убрать всех сразу, взорвав церковь.

Фильм «Отходная молитва» буквально пронизан горестной меланхолией. Красной линией проходит тема, что там, где гибнут невинные, это уже не борьба за справедливость и свободу, а омерзительный терроризм. Именно осознание этого приводит Мартина к его моральному поражению. Несмотря на своё желание уехать, он остаётся и плывёт по течению событий, наблюдая за осиным гнездом, где копошатся мафиозные ублюдки. Свои делишки они проделывают под прикрытием респектабельного похоронного бюро, а сам босс – настоящий гений в гримировании трупов. Он настолько помешан на своей работе, что предпочитает находиться в одиночестве, любовно снаряжая умерших в последнюю дорогу. Алан Бейтс в роли Джека Михана вызывает ужас и отвращение.

Когда Мартин понимает, что только он может защитить беззащитного священника и его сестру от бандитов, он сразу же видит в этом свое искупление. Перед священником (в этой роли великолепен Боб Хоскинс) встаёт не менее важный вопрос «А есть ли границы прощения, зная как морально слаб человек?»

Мартин пьёт вcю горькую чашу падения до самого дна. Он знает, что погубил свою душу, и весь его путь в фильме это поразительный портрет измученной, истерзанной души. Все трое ведущих героев по-разному относятся к вере. Герой Бейтса, поддерживая церковь финансово, демонизирует смерть. Герой Хоскинса верит в добрую человеческую сущность и спасение души Мартина. А герой Рурка застрял где-то посерёдке.

Священник – первый человек в жизни Мартина, готовый его простить, но тот слишком поглощён ненавистью и отвращением к самому себе, чтобы в это поверить. Священник говорит ему, что человек не может жить без прощения. И фильм «Отходная молитва» это не триллер об ИРА, он о тех, кто низко пал и на самом дне просит о прощении. Мафиозного босса только могила исправит. У Мартина есть и совесть, и сострадание, но совсем не осталось времени, чтобы насладиться отпущением грехов.

Отходная молитва A Prayer for the Dying (1987) — режиссёр Майк Ходжес : 2 комментария

Со мной в общаге в прошлом году дядька из ИРА жил с татухой калашникова и IRA на груди. Ему из-за этих татух визу в Англию не давали.

Как он меня заколебал своими рассказами о том, как их учили убивать коммунистов.

Надо было ему рассказать, что у нас ИРУ потребляют все кому не лень, на завтраки, обеды и ужины.

Оценка 4.7 проголосовавших: 18
ПОДЕЛИТЬСЯ

ОСТАВЬТЕ ОТВЕТ

Please enter your comment!
Please enter your name here