Молитва о париже

Самое подробное описание: молитва о париже - для наших читателей и подписчиков.

Молитва о Париже

Ты подарил нам мир и хлеб, и кров.

Ты принял всех нас – черных, белых, желтых – разных.

За что твоя сегодня льется кровь?

Цветы на тротуаре – дань любви.

Молю тебя, Господь, всех жителей Парижа

Храни и в мирно жить благослови.

Пусть наша вера побеждает страх,

Чтоб за врага случайно не принять нам брата,

И Твой Завет хранить в своих сердцах!

Свидетельство о публикации №115111405272

Пусть наша вера побеждает страх,

Чтоб за врага случайно не принять нам брата,

И Твой Завет хранить в своих сердцах!"

Как ты, Анечка? Я часто вспоминаю тебя с любовью.

Жадность, зависть, ложь, вооружение и всё для власти и наживы. "Не ведают, что творят. " Что-то нам принесёт 2016-ый? Россия вновь входит в серьёзную полосу испытаний. Грустно и тревожно. Как я тебе благодарен, Анечка, что ты оставила такую прочную и красивую нить в ковре моей судьбы. Спаси Бог тебя от всех неприятностей. Обнимаю.

10 вещей, которые нужно знать о Париже

Однажды, я списался с украинским журналом, и они предложили мне ответить на 10 наводящих вопросов, что нужно сделать и куда нужно пойти в Париже. Я вооружившись своими небольшими знаниями и поддержкой друга гида начал писать. А сейчас я хотел бы поделиться своим опытом и фотографиями. Думаю, если вы когда-нибудь приедете в этот чудесный город, воспользуйтесь этой заметкой. Она поможет вам эффективно провести время и открыть город с другой стороны.

Для несогласных: сколько людей, столько и мнений. Данная заметка отражает лишь мнение автора.

Лучше начать свой визит с площади Трокадеро (Trocadero, линия метро 6,9), где открывается завораживающий вид на Эйфелеву Башню. Спустившись по ступенькам и пройдя мимо фонтанов дойти до Марсового поля. После развернуться и выйти на набережную Сены, где гуляет почти всегда прохладный ветерок.

Там же взять билет на речной трамвайчик Bateaux-Mouches и увидеть всю симфонию Парижских мостов. Один из красивейших в мире — мост Александра III с фонарями из уральского горного хрусталя. Величавый мост Согласия, ведущий к одноименной площади, на которой стоит настоящий Египетский обелиск, возрастом почти 3 500 лет. От нее к Триумфальной Арке уходит одно из самых красивых авеню в мире — Елисейские Поля. (Фото anto XIII):

Пока еще не совсем темно пройти по улочке на Вандомскую Площадь (La Place Vandome) — самое шикарное место Парижа и самая красивая площадь города. Здесь в отеле «Ritz» почти 40 лет прожила величайшая законодательница моды, которая ввела в моду загар и маленькое черное платье — Габриель Бонёр, также известная как Коко Шанель. Еще один переулок на Площади Согласия (Place de la Concorde), приведет Вас к красивому храму построенному в греко-римском стиле — Церкви Святой Марии Магдалины (l’eglise de la Madeleine). (Фото anto XIII):

После площади согласия по набережной неспешно пройти Новый Мост (Pont Neuf) — старейший мост Парижа. Выйти через Сад Тюильри к Пирамиде Лувра, окруженной тремя музейными павильонами и после направиться к Собору Парижской Богоматери — Нотр-Даму-де-Пари (Notre Dame de Paris). (Фото anto XIII):

Проходя по левому берегу Сены, вы увидите очень много книжных лавочек, где можно найти очень ценные и раритетные издания по адекватной цене. Интересным поворотом в путешествии будет визит в катакомбы Парижа, на станции Denfert Rochereau:

Любителям музеев и искусства рекомендую выделить отдельный день на посещение павильонов Лувра — одного из крупнейших художественных музеев мира:

В этом музее французы собирали все, этот музей можно назвать универсальным. Коллекции Лувра покрывают огромные географические и временные пространства: от западной Европы до Ирана через Грецию, Египет и Ближний Восток; с античности до 1848 года. (Фото anto XIII):

Также я очень рекомендую пройти по перронам бывшего железнодорожного вокзала, а теперь музея изобразительных и прикладных искусств — музея Орсей (Musee d’Orsay), где можно увидеть великие творения Габена, Дега, Камю, Ренуара, Синьяка, Ван-Гога. (Фото Filippo Bianchi):

Париж — музейная столица мира. Всех музеев не перечесть: Почтовый музей, Музей восковых фигур Гревен, галереи современной культуры и живописи на авеню Матиньон. Музей монументального искусства Франции дает возможность буквально за одно посещение познакомиться с основными вехами истории страны. В этом музее Парижа представлено огромное собрание французских памятников в миниатюре и макетов некоторых зданий страны, имеющих для французов эпохальное значение. Любители оружия и всего того, что связано с военной тематикой не должны упустить из виду Музей Армии, где хранится масса старинных доспехов, оружия и амуниции.

Особая гордость парижан — Музей вина, экспозиции которого иллюстрируют историю виноделия Франции, начиная с четырнадцатого века. Как завершающую точку вашего визита в Париж, последний день можно потратить, чтобы вернуться в детство и пойти всей семьей в Диснейленд, он находится примерно в часе-полутора езды от центра или поехать в шикарную королевскую резиденцию — Версаль.

Париж административно разделен на округа, в каждом округе своя публика и атмосфера. В XVI, XVII округах, вы увидите настоящих потомков буржуа. На фуникулере можно быстро подняться на гору Монмартр, где поднимается ввысь еще один из старейших символов Парижа — Базилика Сакрэ-Кёр. После неё можно погрузиться в мир уличных музыкантов и художников, неспешно пройти по улочкам, где гуляла героиня фильма Амели. Очень атмосферное и приятное место — это наблюдательная площадка на башне Монпарнас. Эта башня самая высокая точка в Париже.

Лувр. (Фото Philipp Klinger Photography):

Особенно вечером вы можете увидеть изрезанный огнями ночных улиц город. И тогда, кажется, что вся мирская суета незначительна и начинаешь дышать спокойнее и ровнее. Наверху есть неплохое кафе, можете заказать бутылочку вина. И можно ждать, наблюдая за городом, когда зайдет солнце и включится городская иллюминация. Спустившись на площадь Пигаль, можно увидеть знаменитое кабаре Мулен Руж:

Лучше не подниматься на Эйфелеву Башню, огромная очередь на полдня из туристов может испортить все впечатление от отдыха.

Вид на Париж с Эйфелевой Башни. (Фото anto XIII):

Лучше не ездить на Север – вокзал Gare du Nord и бульвар Barbes. Там находятся злачные места и трущобы, где очень много карманников и воров.

В Париже поражает именно ритм жизни. Город очень спонтанный, все происходит и возникает как будто из ниоткуда. Не успеваешь оглянуться, как из Лувра выходят одетые французские революционеры, распевающие Марсельезу на глазах у прохожих или в фонтане трубит в дудку мокрый будущий жених (французская традиция, что-то вроде части мальчишника). Вы не поверите, но присмотревшись, начинаешь понимать, что в стране тот самый социализм. Все как будто уже где-то было, ученые из НИИ идут обедать компанией. Французская социальная система функционирует как часы. Даже бездомные тут какие-то более ухоженные. Очень трудно привыкнуть к транспортной системе, ведь метро и электрички практически совмещены между собой.

Скоростные поезда ICE и TGV. Рекордная скорость ICE — 406,9 км/ч, реальная скорость — до 300 км/ч. Рекордная скорость TGV — 574.8 км/ч (на прямом участке новой линии Париж — Страсбург), реальная скорость — до 320 км/ч. (Фото Ruy Barbosa Pinto):

(Фото Marc Benslahdine):

Французы очень любят свой язык, они будут поддерживать ваши попытки сказать какие-нибудь разговорные фразы. А ведь между французским и русским языками очень много общего. Почти все слова заканчивающиеся на *аж — слова французского происхождения. При разговоре с французом или француженкой, для начала представьтесь Je m’appelle (Же мапель) и ваше имя. Не забывайте, что французы всегда делают ударение на последний слог. Не читайте последние гласные на конце слова. Немного картавьте букву «Р». Je suis heureux (heureuse) de vous voir. — Рад вас видеть. Comment ca va? — Ca va bien — Как ваши дела? — Хорошо. Французский язык очень красивый, настоятельно рекомендую почитать перед поездкой разговорник. (Фото p.f.o.l.k):

6. Где или что поесть?

Разгуляться в кулинарном отношении в Париже есть где. Тут сосредоточены почти все кухни мира, и самая лучшая из всех кухонь — французская. В самих ресторанах, если хотите сэкономить обращайте внимание на такие слова как menu или formula — этому соответствует понятие комплексный обед или бизнес ланч. Приехав в столицу Франции, первым делом и в первый же день, я советую Вам посетить один из ресторанов французской кухни. Здесь перечень классических французских ресторанов, наиболее интересных с гастрономической точки зрения.

Lipp (метро Saint Germaine des Press) — в этом ресторане очень непредсказуемое обслуживание судя по отзывам с tripadvisor), что немудрено, ведь открывшийся в 1880 году на бульваре Saint-Germaine ресторан брассери прославился эксцентричным поведением официантов. Издавна здесь разделяли людей — тех, кто пришел в ресторан впервые, отправляли на второй этаж, а завсегдатаев садили в роскошный зал, отделанный в стиле Art-Nouveau.

Le Procop (13 Rue Ancienne Comedie, метро Odeon) — один из стариннейших элитных ресторанов расположенный в VI округе Парижа в центре латинского квартала. Свою историю Le Procope ведет аж с 1623 года, по-крайней мере именно тогда он был впервые упомянут. Во время Великой французской революции здесь встречались великие французские революционеры Дантон и Марат. Не имея ни су, молодой лейтенант Бонапарт оставил в залог свою шляпу в этом ресторане. По ценовой категории — ресторан дорогой.

Cafe des Deux Moulins (станция метро Blanche, Montmartre) — то самое кафе на Монмартре, где работала Амели. Ресторан является одной из достопримечательностей Парижа. Интерьер в стиле 1950х.

Пожалуй, лучше потратить их на бутылочку настоящего французского шампанского — «Veuve Cliсquot» в винных магазинах «Nicholas» и конечно же купить несколько недорогих и красивых картин, которые продаются художниками на берегу Сены. Или пройтись неторопливо по парижским улочкам и купить настоящие раритетные сувениры.

Для любителей оперы, советую потратить деньги на поход в легендарную Парижскую Оперу, спроектированную в стиле Наполеона III, аптекарем Гарнье

Французы очень приятные и вежливые. Очень любят собак, вы можете увидеть на каждом шагу пожилую француженку с пекинесом или чау-чау. По характеру они снобы, но практически этого не замечаешь. Французы настоящие патриоты своей страны и языка. (Фото anto XIII):

Постарайтесь начать общение с французом с нескольких французских фраз, уверяю, после этого они воспылают к вам всеми чувствами. Обычно по выходным можно увидеть папаш-французов в парках, играющих со своими детьми. Иногда семьи берут велосипеды и отправляются в поход, дружно устраивают пикники. прямо на газоне. Говоря о Париже, нельзя не упомянуть о любви. Любовь везде, город будто дышит каждым вздохом напоминая нам о прекрасном чувстве.

Тысячи влюбленных на набережных, мостах, переулках, ресторанах. Ах да, в этом городе даже птицы проявляют романтику:

С собой обязательно возьмите несколько бутылочек хорошего французского вина. Самые лучшие вина — вина провинций Бордо и Бургундии.

Не забудьте купить брелки с Эйфелевой Башне и обязательно купите открыток друзьям. Прекрасному полу рекомендую при посещении Музея Духов купить настоящие французские духи.

Типичная парижская архитектура, которую ни с чем не спутать. Универмаг «Галерея Лафайет». (Фото Siebe Warmoeskerken):

До Парижа летают многие авиакомпании, в том числе и знаменитая авиакомпания Air France. Существуют также Туры из Санкт-Петербурга во Францию, ходят поезда и можно добраться на автобусе или машине. Бюджетные авиакомпании, такие как Ryan Air приземляются в пригороде Парижа, примерно в часе-полутора езды. Если вы хотите сделать автобусный тур по Европе, можете начать с Польши и закончить его в Париже.

ИТОГО: средняя стоимость 4-звездочной гостиницы в сутки и обед с ужином в ресторане на одного — человека $300. (Фото anto XIII):

Часть 3 – 10 вещей, которые нужно знать о Париже

Париж

Он встретил нас хорошо. Он – это «мсье Париж», столькрат овеянный чем-то и окутанный тем же. Сначала – электричка до города, при езде на которой ты не уверен, видишь ли пригород чудного города или пыльный пригород другого географического объекта. Потом… что потом? Суп с котом вместо лукового супа. (Суп был в свое время и не подкачал.) Слово «потом» произносится слишком по-французски. «По-том». Это слово можно принять за «картошку» на языке Экзюпери, стоит произнести его соответствующе, убрав «т» и одно «о». Потом – выход из поезда и встреча (с кем бы вы думали?) с проповедниками «Сторожевой башни», то бишь – «Тур де гарде», французскими иеговистами. Они улыбаются мне, и я – им, но только до момента узнавания.

Где ж башня, чтоб почувствовать: «я – вошь»?

Разместились. Освежились. Стряхнули страх с восторгом вместе. Восторг, конечно, не от впечатлений, которых еще нет, а от мысли, где ты. Пошли гулять. Се лучший способ узнаванья улиц в том городе, где прежде не бывал – пойти вперед, вперед напропалую. Приходим к кладбищу. Иного варианта быть не может. «Я еду в Европу и знаю, что еду на милое сердцу кладбище», – примерно так писал Достоевский. На кладбище Монпарнас, что возле нашего отеля, лежат, как утверждает указатель, Сартр, Кортасар и еще много кто. Было бы ложью сказать, что я их совсем не знаю. Репетицию сартровской пьесы «За закрытыми дверями» я видел когда-то добрую дюжину раз. А кортасаровской «Игрой в классики» зачитывался с большим удивлением в армии. «Маска, я вас знаю». Я снова мысленно дома. Молиться ли, не знаю, но крещусь. (Жан Поль был совершенным атеистом.)

Зашли в храм святого Франциска Ксаверия, когда Дом Инвалидов уже впечатлял размерами и понуждал взяться за фотоаппарат. После шума улицы тишина и прохлада католических святилищ действует умиротворяюще. Играл орган, и пара человек молились сидя. Я бы остался дольше. Я люблю прохладу незнакомых храмов, их надписи на чужом языке, которые угадываешь по контексту. Venite adoramus. Придите, поклонимся.

Но мы ушли быстро, минут через пятнадцать. Прошли мимо священника (чернокожего), сидящего с книгой в конфессионале в ожидании кающихся. На то, что кающиеся сейчас придут, не указывало ровно ничего.

По дороге, мимо муравейника лежащих на газонах и не спеша гуляющих людей, набредаем на памятник в честь провозглашения Декларации прав человека и гражданина. (А камень и бронза, напомню, кричат на всех перекрестках о своих трактовках истории.) «Се – петит кошмар», говорящий об истории человечества больше целых библиотек. Каменный обрубок наподобие высокого жертвенника, а перед ним два шпиля с человечками на вершинах. Человечки символизируют идею стремленья к свету и счастью. Между тем они уродливо малы и их ничтожность очевидна. Таковы революции с их инфернальными порывами. Залез клоп на бутылочную пробку, задрал лапки вверх, а-ля молится небу, и не понимает, что он смешон и гадок одновременно. Вспомнился анимационный фильм по «Сну смешного человека», где такой же клоп на вершине пирамиды голосом Кайдановского озвучивал идею замены веры наукой. А в это время «ретрограднейший» человечек внизу из глупого куража и вредности выбивал ногой камень в основании башни счастья. И все полетело, и все рухнуло, и запылило, загремело костями, камнями, книгами, полными гордой лжи.

Здесь на лужайках лежат, справедливо полагая, что на то она и трава среди города, чтоб лечь на нее и смотреть, как перепархивают с ветки на ветку птицы. Почему так же просто к этому не относятся у нас? У нас берегут траву, железо, камень, только не людей. Хотя люди наглы, и их нужно сдерживать. Поэтому и лежать можно не везде. В нужное время подойдет жандарм и даст понять, что вы, месье, лежите незаконно. Мы очень заторможены, закомплексованы, зажаты. Это не совсем плохо. Иногда это просто – благословение. Но временами чувствуешь, что приехал из какого-то другого мира с другими законами. Где грань? Где норма? Где аптекарски взвешенная середина?

Из деталей: машины через одну в сплошных микротравмах. Царапины, мятые бамперы, ободранные бока – следы парковок в этой атмосфере романтической тесноты. Романтики, впрочем, не все. (Сам видел, как таксист толкался и порывался драться с пешеходом на «зебре».) Еще возможно, что это – следы иного отношения к машинам. Для них это рабочие лошадки, которых кормят, но чрезмерно не вылизывают и не дрожат над ними. Они действительно не роскошь, а необходимое средство передвижения. К тому же, вероятно, у многих есть не одна машина, а больше.

Ночь на новом месте. Сплю без задних ног и просыпаюсь от звуков, которые издает мусоровоз, опорожняя уличные баки внутрь своего кузова. Нас об этом предупреждали.

Всегда считал главным делом побывать на русском кладбище, если окажусь в Париже.

В Сент-Женевьев едем в пригородной электричке, изрядно намаявшись в попытках разобраться с направлениями в подземном франкоговорящем лабиринте. Французский здесь нужен как хлеб. Свой корявый, хромлющий английский можно оставлять в сейфе отельного номера и доставать свой ползающий, рахитичный французский. Слов хватает, чтобы высказать пожелание и задать вопрос. Но тебя понимают и в ответ тарабанят на своем родном так, словно ты – парижанин. В результате – каша в голове и глупое выражение лица. Французский просто необходим.

В городке, когда-то оккупированном русскими эмигрантами, теперь трудно увидеть белое лицо. Алжир, Сенегал, Марокко и прочие бывшие колонии исправно поставляют новых граждан Французской республики с внешностью, не похожей на Жанну ДʼАрк или Мопассана. Впрочем, Дюма-отец был тоже чернокожим. Стихийный расист, спящий внутри (а он есть, этот расист), должен смиряться. Пусть смиряется. Но грассирующая гортань современного француза принадлежит в большинстве случаев широкоскулому лицу с полными губами и кожей цвета кофе без молока. В автобусе по дороге на кладбище, если закрыть глаза, а потом открыть, можно подумать, что едешь в одной из африканских стран. Нам по первости непривычно.

Великая скорбь, вечное чувство странничества и бесприютности, вечная мысль «за что?», и некий ропот на Творца, но все же верность Ему и молитва, то затухающая от усталости, то разгорающаяся от внутренних скорбей. Чей это портрет – евреев или русских, переживших изгнание? Тех и других, пожалуй.

Собор туристами превращен в подобие вокзала (по многолюдству). И тут уж ничего не попишешь. Из всех церковно-католических красот мне больше по душе витраж. Витражи в соборах – это яркие пятна радости среди прохладной тяжести, многовековой серьезности и волевых напряжений. Еще деталь: если храм не кишит кишмя саранчой жадных до впечатлений туристов, то его порог словно отсекает уличный шум. Зайди, садись напротив алтаря и забывай о том, что есть беснующаяся жизнь, и она движется сразу за стенами храма по своим, далеким от всякой молитвы законам. Ты зашел, по сути, в иную эпоху и скоро выйдешь отсюда, потому что живешь «там», а не здесь. Так не спеши хотя бы в эти редкие минуты. К тому же, ноги так гудят, что скамья так же вожделенна, как вода при сильной жажде. Не спеши. Ты в Париже (сказал и дернул головой от удивления). Ты в Париже, а Париж – в истории человечества как драгоценный камень в короне.

Камень. (Пауза.) В короне.

Ну вот и я, «земную жизнь пройдя до половины, вдруг прителёпал в Люксембургский сад». Все, как написано: «Кругом гуляют дамы, господины. Жандарм синеет в зелени, усат».

Квадратами пострижены деревья. Фонтаны бьют, сидят на лавках милейшие местные старики, которые – отмечу – не везде таковы. И королевы в камне стали широким кругом на постаментах, чтоб царственно озирать оживление многолюдства, в свой черед временно занимающего это жизненное пространство. Конечно, есть здесь и та, которую воспел Шиллер, о которой рассказал Цвейг и которую пощекотал Бродский, – Мария Стюарт. А еще есть статуя Свободы, все с тем же факелом в руке, злыми глазами фурии и венком с шипами на голове. Это ее многократно увеличенную копию французы подарили Нью-Йорку. С этой точки зрения Нью-Йорк есть сын Парижа. Отсюда туда – импорт: идеи Равенства, Свободы, Братства, обилие чернокожих братьев и даже статуя. Все сходится.

Париж, твои сыны на все сумели повлиять! Стоя на их костях, теперь легко здешним модельерам, певцам и парфюмерам навязывать свой вкус другим народам. Ведь раньше них покоряли чужие умы здешние философы, политики и писатели. За спиной такого авангарда удобно могут теперь идти в свои маленькие атаки булочники, кондитеры и визажисты.

Но это не ворчание. Это мысли, просто мысли, шелестящие, как листва, и сменяющие друг друга.

Я уже скучаю по дому и вообще печалюсь, расплескивая печаль медленными прогулками и верченьем головы по сторонам. Привычное нытье в душе, словно от невытащенной пули.

Лувр! Это же надо отстроить такое грандиозное явление, не вмещающееся в слова. Чтобы жить в нем и принимать послов иноземных держав! Теперь здесь на стенах и в коридорах расположены творческие восторги и безумие тысяч художников, переплавленные в произведения искусства. Лувр для глаз и мозга – это залп «катюш» и танковая атака Гудериана. Что можно посмотреть за день? А за неделю? Только каплю. А если постоять и подумать? Часть капли некую. Сюда нужно войти, чтобы отсюда выбежать. Так мне кажется, и так я сделал. Особенно несносен Леонардо. На его картинах сплошь демонские улыбки. Как тот «Ангел молитвы» Врубеля, который, по правде, больше похож на беса в стихаре. Было бы больше ума – было бы меньше восторгов.

А вот еще картинка: старая китаянка-туристка кормит голубей. Но не просто крошит им хлеб, а жует хлеб вместе с вареным яйцом и эту кашу бросает копошащимся птицам. Бегом отсюда!

Пытаюсь объяснить себе бегство из Лувра и нахожу образ. Это то же, как если бы пришел в хранилище древних книг. По-доброму, там надо жить или проводить долгие месяцы. Пришел, взял один манускрипт, почитал, сделал выписки и ушел – переваривать прочитанное. А если бы тебе сразу вынесли все книги и рукописи, да столько, что ты и названия перечесть бы не успел? Это было бы злой насмешкой, дразнилкой, чем угодно. И ты ушел бы, обидевшись и жалея, что не можешь приходить сюда ежедневно на полчаса. Вот так и Лувр. Так же точно и Ватиканский музей. Так же и Библиотека Конгресса. Так же и Эрмитаж. Все великое так. Со всем великим нужно работать и не расставаться годами. А вот так «отмечаться» в духе иллюстрации к «Восстанию масс» очень тяжело и неприятно.

Недалеко от Лувра храм. Он не огромен и поэтому особенно красив. Но в середине! Что это? Два молодых человека арабской внешности (парижане) снимают клип на цифровую камеру. Тот, которого снимают, одет в шутовскую рясу, у него огромный деревянный крест на груди и электрогитара в чехле из меха. Он дергается и извивается на фоне входа, потом – в приделе у бокового алтаря. Потом всходит на кафедру проповедника (!) и извивается там. Потом они подложат под эти кадры громоподобную адскую музыку и будут считаться в соцсетях «креативными художниками», клипмейкерами. А охраны нет, и служителей нет, и некому прекратить это издевательство над домом молитвы, стоящим здесь с незапамятных времен. И мы – туристы здесь, а они – французские граждане, кривляющиеся на корнях дерева, в ветвях которого свили гнездо когда-то их родители.

У всех на слуху дома все еще московские «пуськи», и я понимаю, что безнаказанные насмешки над церквями – это преддверие гроба, в который многие желают положить христианский мир и его культуру. А может, она уже лежит в гробу и только крышкой не накрыта? Мережковский, лежащий под Парижем, и Розанов, лежащий в Троицкой лавре, согласно говорили, что хам сожрет изнутри христианский мир, словно паразит, пожирающий внутренности.

Гуляя вечером на Монпарнасе, набрели на храм Нотр Дам дю травай – церковь для рабочих, видимо, железной дороги (вокзал рядом). Романский стиль лучше готики. Он лучше всего: и классицизма, и барокко и т.п. Романский стиль честнее, строже и ближе к подлинной жизни. Вечером отсюда видно, как расцвечена наподобие новогодней елки Эйфелева башня. На ней – вращающийся прожектор, разрезающий темноту на много километров вокруг и заставляющий вспомнить тепловой луч в руках огромных чудовищ из «Войны миров». Расцвечена огнями и Тур де Монпарнас. Но далеко от центральных улиц удаляться опасно. На каждом шагу – кучки чернокожей молодежи, а я не уверен, что со всеми подобными парижанами можно весело болтать о Верлене и Бодлере в темноте.

Еще деталь. Мимо нас прошла молодая неприятного вида девушка, похожая на цыганку, и сделала вид, что подобрала с асфальта возле наших ног золотое кольцо. Показала нам: мол, не ваше ли? Классический развод для наивного туриста, только что слезшего с Триумфальной арки. Возьмешь кольцо, а она поднимет крик, что ты его украл, сбегутся подобные ей сидящие в засаде персонажи, и – беда. Поймали вора. Теперь плати, чтобы отстали. Но мы все же приехали из страны, где о воровстве и мошенничестве знают чуть больше, чем о картинах Лувра. Даем знак: «иди, мол, дальше», и она, лукаво улыбаясь, уходит. Через пару шагов к ней присоединяется еще одна «красавица», видимо, из засады вышедшая.

Кстати, и в Лувре на всех языках висят предупреждения о карманных ворах. То есть «тиха украинская ночь, но сало нужно перепрятать».

Утро третьего дня навалилось тяжестью. Мысль: «А как жили беженцы и эмигранты?» Ответ: «Непостижимо». Весь день идет дождь. На кладбище у могилы Тарковского висел зонтик на ветке дерева. Мужской, добротный, с деревянной ручкой. Хотели взять, потом подумали, что негоже с кладбища вещи тащить, пусть даже и от Тарковского. А когда промокли на улице, подумали, что, может, это был подарок от Андрея Арсеньевича. Так совершенно по-интеллигентски запутались в трех соснах и гуляли под моросящим дождем по асфальту, на котором отражаются огни светофоров. Деньги есть, и купить можно, но желания обрастать вещами нет.

В храмах много листовок и брошюр, по которым видно, что католическая жизнь Парижа не дремлющая, но активная. Плотные объявления о службах, исповедях. Службы есть григорианские (видно, по древнему чину) и интернациональные (не знаю, что это). Есть лекции на тему «Христос – Слуга и Господь», «Гефсиманская скорбь», «Вечная Евхаристия». Висят карты и указатели, где можно причаститься и когда. Книги Люстижье. В основном о молитве и литургии. Знаки папских посещений – и Бенедикта, и Войтылы. «Париж стоит мессы», как сказано однажды, но и мессу до сих пор любят в Париже.

Мы вчера весь вечер с женой за бутылкой простого, но хорошего вина болтали под магнолиями во дворике гостиницы о Бродском и Ахматовой. Еще о Гумилеве, и Мандельштаме, и Тарковском-старшем. И было так хорошо-прехорошо. По памяти читались сами собой давно не перечитывавшиеся стихи. Очевидно, поэтому на следующий день нам обоим плохо. Залезли на пик – милости просим скатиться. Знаки жизни – это синусоида. Ровная линия на медицинской аппаратуре – знак смерти пациента. Вот мы и живы. Вот нас и штормит. Сильно худо на сердце, так что крикнуть хочется. Потом отпускает, но не до конца. Опять накрывает, и в это время можно ругаться по пустякам, говорить лишнее, вспыхивать, как спичка. Человек сложен, и слаб, и глуп, и беззащитен, и трогателен. Так мне кажется.

Отдельная тема – лица. Туристов видно сразу (сам – турист). Очень красивы мужчины-парижане около пятидесяти. Красивы не маскулинной красотой, а чем-то таким, что я выразить пока не в силах. Есть ум в глазах, какое-то достоинство, опрятность во внешнем виде. Все в строку: седина, очки, шарф, пиджак, походка, манера разговора (нужное подчеркнуть). Особенны старушки. Не знаю, право, какими глазами сегодня смотрят на мир те, кто видел немцев, марширующих под Триумфальной аркой, кто слышал новости с фронта, когда оставляли Вьетнам, кто жил во время студенческих бунтов 1960-х.

Заметны по внешности немцы, норвежцы и вся «нордическая рать». В них характерна некоторая блеклость и грузность. Заметны англичане. Все они образуют треугольник: немцы – французы – англичане. В истории они – «заклятые друзья». Французы воевали и с немцами, и с англичанами долго. Те тоже воевали и между собой, и друг с другом, разделяя мир, сталкиваясь за колонии и за смысл жизни. Теперь все вместе. Но глазу, не вооруженному ничем, заметно, что «Европейский дом» – клубок противоречий. Частично их решили и решают. А частично – стараются не думать. Забвение – вот лучшее лекарство. Люди с хорошей памятью рано или поздно предъявляют счета и хотят выяснять отношения.

А где здесь мы? Вот я стою физически на Гаре де Монпарнас, но включен ли я в эти клокочущие процессы или так только – погулять вышел?

День не брался за перо, то есть не садился за клавиатуру. Осваивая окрестности Сены, истаптывая мостовые, скользя глазами по фасадам и впиваясь внимательно в надписи на них, настолько истоптали ноги, что, увидев вход в метро на станции «Инвалидов», чувствовали себя именно этими последними. По телевизору в эти дни обсуждают вопрос отношения французов к однополым «бракам». 75% против, 6% безразличны к проблеме. Остальные – за. Остальных почти 20%, то есть каждый пятый. Их очень видно на улицах. Вертлявые мужичонки, держащиеся за руки, сначала не бросаются в глаза. А потом ловишь себя на мысли, что таких пар довольно много. Возможно, представители именно этой категории людей превратили могилу Оскара Уайльда в место паломничества. Странный монумент летящего существа с лицом египетской мумии весь обцелован. Чего ради?

Старые дорожки мощены так, как мостили Париж до Наполеона Третьего. Кареты по таким булыжникам, вероятно, гремели нещадно, и ноги приходится изрядно мучить. Так замощен и Львов. Он действительно местами очень Париж, что для меня стало очевидным.

Чувство от кладбища: камень, камень, море камня. Мертвым телам и разлагаться-то негде. Негде временно, до воскресения превращаться в прах. Вся цивилизация – это тяжеловесный камень, обработанный резцом и легший над уснувшим прахом в виде статуй и надгробных крестов.

Но важно то, что на кладбищах, являющихся по сути музеями, до сих пор хоронят людей. Они действующие, а не музейные объекты, и великие мертвецы смиряются с простым и современным соседством в духе декларации общих прав человека и гражданина. Это вызывает уважение.

Здесь грязно. Не то чтоб грязно, но небрежно, не по-педантски. Мусор убирают специальные машины, но он уперто остается на месте, а машины уезжают дальше, жужжа щетками. Причина мусора – либо наводнение туристов, либо вторжение гаитян, которых сначала рисовал Гоген, а потом они сами вживую сюда приехали (шучу). А возможно, парижане совсем не чопорны и не страдают от отсутствия тождества между повседневностью и аптечной чистотой. Охотно верю, что Париж до Хаусмана был невыносимо грязен, а во дворцах напрочь отсутствовали оборудованные отхожие места. Но пыль, небрежность, отсутствие стерильности говорят еще и о том, что жизнь длится, а не превращается в сплошной музей, на чей паркет не ступишь без войлочных тапок. Французы так много сделали (наломали, наследили, накуролесили) в истории мира, что теперь можно было бы отдыхать и творчество ограничить Луи де Фюнесом. Однако жизнь длится, и кругом люди читают книги, а значит, думают о чем-то и до чего-то додумываются.

В Евстафии оказались внезапно на вечерней мессе. «Париж стоит мессы». Священник арабской внешности, не поднимая глаз, читал проповедь. Его сидя слушали представители всех категорий верующих: пара старушек, старичок, молодой парень с книгой в руке, женщины средних лет, молодая китаянка, один негр и один мужчина с внешностью Пьера Ришара. Всего человек двенадцать. Потом проповедь завершилась и началась Евхаристия. От Санктуса все совершенно понятно: и «примите, ядите», и «Твоя от Твоих». Если принять во внимание, какой муравейник снует за стенами, то эта капля молящихся людей (а они истово молились, читали вслух Символ и «Отче наш», а не просто стояли) похожа на катакомбных христиан императорского Рима. Они своеобразные исповедники, хранители той веры, которую получили в наследство. Подумалось: войдет сейчас толпа агрессивных идиотов, смеющихся над заповедями и ненавидящих Церковь, – и все. Никто не защитит. Патер и так служит под звук кашля туристов, звонков их мобильных, под хлопанье дверей. Он даже вздрагивает в ответ на посторонние звуки и озирается неуверенно. Но он служит, он хранит и проповедует веру, и с ним молится горстка людей, знающих, зачем нужен храм. Я стал слезлив, как старикашка, и часто вытираю с глаз непрошенную влагу.

Жирная почва, в которую очень давно было брошено святое семя, – вот что такое Франция. В ней на глубине без труда можно заметить ту старшую и любимую дочь Католической Церкви, о которой писали и говорили многие. А потом из узловатых и живучих корней, уходящих далеко вглубь почвы, выросли и появились те бесчисленные ветви ампира, барокко и рококо. Потом были технические открытия, воздухоплавание, фейерверки неакадемического искусства, кинематограф. Были кофейни, поэты, манифесты художественных групп, опустошительные войны, потерянные поколения, строевой шаг немецких войск под Триумфальной аркой. Была целая куча мала всего того, что многие из нас знают по верхам, по звуку и по случаю. Но в глубине таится самое главное. Не будь той Франции, за которую воевала Жанна, не было бы ни Вольтера, смеявшегося над Жанной, ни Сартра, корчившегося от одной мысли о Боге, ни жены Сартра, 30 лет прожившей напротив кладбища, где ей потом пришлось лечь под камень. Все главное присыпано пылью забвения или просто невнимательности, безразличья. Слишком красиво звучат мелодии Поля Мориа, слишком разноголоса толпа ввечеру, и слишком много всего, чтоб понять, откуда все взялось.

Только сегодняшним днем жить нельзя. Но и только прошлым жить тоже нельзя. Нужно жить прошлым и настоящим, добавляя в них каплю вечного. Станции метро в Париже пестрят именами с приставкой «Saint». Сен-Дени, Сен-Поль, Сен-Себастьян, Сен-Жермен. Десятки и сотни топографических мест носят свои имена в связи с храмами, воздвигнутыми в честь великих святых. Хотя бы произнося эти имена, люди связываются с историей в ее глубоком измерении. Для сравнения: у нас Арсенальную можно было бы назвать Лаврской, или Театральную – Свято-Владимирской. Пока нет этого. А должно же быть.

В метро беру и просматриваю кем-то прочитанную и оставленную утреннюю газету. В ней небольшая духовная рубрика. Краткое упоминание о святом дня, цитата из его книги, размышление Аполлинера о религии. Языка хватило, чтобы понять: он пишет кому-то в письме, что все великое и глубокое в нашей жизни – от Бога и с Ним связано. Вот так. Живет, значит, Париж жизнью многоуровневой и сложной. И в ежедневной газете есть ежедневные слова о вере, а не только сводки с полей политических баталий. Люди едут в этот город за легкостью и ищут этой самой легкости, а ее либо нет, либо она оплачена чьей-то серьезностью. Отнестись к Парижу легкомысленно – значит проявить себя самого как человека легкомысленного, себя принести сюда и сказать затем, что здесь все такие, как ты. Это ошибка.

Еда вкусная. Очень. Хлеб вкусный. Даже горчица. Пиво многих сортов отличается по вкусу, а не как у нас – одно и то же. Понятно, почему барин дореволюционный выписывал поваров из Парижа. Нужно жить настоящим, плюс историей, плюс – капля вечности. Настоящее – это вкусная еда и пазлы лиц на тесных улицах. История – это кладбища. История – это всегда прежде всего кладбище. А вечное – это храм и молитва в нем. Мне искренне жаль, что Восток и Запад христианства не вместе вот уже столько лет. Мы бы могли очень обогатить друг друга. Но могли бы и развратить. Второе вероятнее. Поэтому мы и не вместе. Иных ответов не вижу.

Хочу и не могу представить себе древний Париж, когда храмы были те же, а машины еще не гудели, витрины не сияли и бульваров не было. Зато самое главное уже было. А потом остальное завертелось, нанеслось, и скоро за его слоями уже не разглядишь главного. Скоро с дотошностью археолога нужно будет откапывать и открывать для себя нижние слои. Если Бальзак и Золя кажутся слишком глубоко лежащими явлениями, то что говорить о том, что глубже; о том, в сравнении с чем Бальзак – наш современник.

Вспоминаю, что пока летели в самолете, читал «Вокруг света», весь посвященный Бородино и войне 1812 года. Удивило, что Бонапарт в Москве восторгался архитектурой Новодевичьего монастыря, но приказал его взорвать перед уходом из Москвы. Про храм Василия Блаженного сказал тоже: «Взорвать мечеть с множеством башен». Оба приказа по разным причинам выполнены не были. Колокольню Иоанна Лествичника успешно заминировали и подорвали. Она треснула, но устояла. Крест с нее сбросили. Культура, однако.

Чтобы заново полюбить дом, нужно на время дом покинуть. Как в любви – поссориться и разругаться, чтобы обновить затем отношения. Вот и я уже хочу домой так сильно, как сильно ждал маму в конце дня в детском садике. Но и в Париж я захочу со временем. Знаю, что захочу. А еще перечитаю по возвращении Гюго и дневники Родена и захочу в Амьен, в Лион, в Тулузу, в Авиньон… Я всюду захочу, и всюду устану, и всюду затоскую. Зане человек противоречив, и слаб, и глуп, и загадочен. Так мне кажется.

Мир тебе, город святого Дионисия и святой Женевьевы. Мир твоим жителям и гостям, твоим гостиницам и музеям. Пожелай же нам мира и ты. Нам, садящимся в самолет и хотящим уже через малое время посмотреть на тебя сверху вниз. Но без высокомерия, а с любовью.

25 сентября 2012 г.

скрыть способы оплаты

скрыть способы оплаты

Около 555 года Герман был призван королем Хильдебертом на Парижскую кафедру. Но и став епископом, Герман не изменил строгости ни в образе жизни, ни в одежде. До конца дней он оставался монахом и подвижником, стремясь к совершенной ангельской жизни. Святой пекся без устали о спасении своего народа. Его проповеди замечательно подтверждались даром чудотворения, которым Господь в избытке наделил Своего слугу.

Европа и ее ценности

Петру Молодец

Европа и ее ценности

Вот новый ежедневник, изданный Еврокомиссией и бесплатно распространенный в школах на всем пространстве Евросоюза. Богато иллюстрированный, ежедневник включает обзор праздников сразу нескольких религий – иудейской, мусульманской, индуистской и т.д. – и приводит некоторые сведения о них. Вот только «забыли» в нем упомянуть о христианстве и указать хоть какой-нибудь из христианских праздников – как будто их и нет совсем!

Сокровища старой Европы

Прот. Андрей Ткачев

Сокровища старой Европы

Протоиерей Андрей Ткачев

Сняв с шеи крест и разучившись понимать катехизис, человек неизбежно выпадает из смыслового поля той культуры, которая должна быть ему родной и по сути, и по имени.

Возвращение хаоса: неоязычество — новая религия запада? Возвращение хаоса: неоязычество — новая религия запада?

Женщина в высоком колпаке со звёздами горит на костре, — эта картинка остро врезалась в память первоклассника. «Мракобесы-церковники убивают талантливого астронома Гипатию». С такого драматического сюжета в детской книжке началось моё знакомство с атеистической пропагандой.

Европа

Прот. Андрей Ткачев

Европа

Протоиерей Андрей Ткачев

Идет строительство новой Вавилонской башни. Авторы идеи и инженерной разработки – европейцы. Прорабы – американцы, т.е. те же европейцы двести лет спустя. Разнорабочие – все остальные.

«Мечеть Парижской Богоматери»: антиутопия? скандал? предупреждение? «Мечеть Парижской Богоматери»: антиутопия? скандал? предупреждение?

Интервью с автором книги, Еленой Чудиновой

Я из поколения, на глазах которого прошли афганская война и чеченские кампании, и я, конечно, не могла не задумываться о… некоторых особенностях ислама. Тенденции развития европейского общества в последние несколько десятилетий поставили ребром вопрос о перспективах, которые могут нас на этом пути ожидать.